всякая фигня

короче, мне диким образом вкатили акварельки и я продолжаю переводить бумагу. за последний месяц я понял, чем отличается бумага с хуёвой пропиткой от бумаги с пиздец хуёвой пропиткой, что пони не созданы для кисточек, и пусть лучше ради оных свежуют белок, что цветные карандаши нифига не рисуют по акварельной бумаге, а акварель нифига не отстируется от футболок, и что питерские краски набивают в кюветы с верхом, а московские - в более ровные. да, и ещё я зачем-то купил серебряную краску, а на жидкий латекс бабло пожалел :-)



* * *

время беззвучного хрипа грязной водой утекло;
в банке безглазая рыба трёт плавниками стекло.
брюхо своё открывая яркого солнца лучам,
всё под собой покрывает тенью по форме ключа.
в мире своём чёрно-белом рыба гниёт по краям -
неотделима от тела рыбья её чешуя;
небо отчёркнуто кругом, и потому, до поры,
рыба плывёт кверху брюхом - так уж ведётся у рыб.

крепко сростаясь руками, тянем плавник к плавнику;
плоть превращается в камень, камень крошится в муку,
кости становятся мелом, и, как разбитый кувшин,
тело вливается в тело, будто в них нету души.
вновь ощущая как с всхлипом вдруг опускается грудь,
мы, вечно глупые рыбы, мечем друг в друга икру.
но всех подводных течений не разорвать тишины -
рыба не просит прощенья. и не признает вины.

(no subject)

в светящихся окнах едва различимы лица
случайный жилец проживает в квартире тридцать
он держит на кухне двух рыбок в кофейной банке
он хочет отправиться в рим завести собаку
понять что не все так плохо пустить там корни
и даже не вспомнить свой богом забытый дворик
как рыбина пойманный в сети тремя домами
читая письмо от соседей о смерти мамы

(no subject)

знаешь, такое дело, нам не спастись, увы,
и никуда не деться - все мы давно мертвы.
впрочем, бояться глупо, жизнь чередой идёт -
грядки, росточки, клумбы, даже герань цветёт.
свиньи глотают просо, птички клюют говно,
все чрезвычайно просто. даже порой смешно.
не ожидаешь кары, и перемен не ждёшь;
жизнь, как отрыжка кармы - чистой воды пиздёж.
сморщенной обезьянкой грустно молчит душа,
вывернуть наизнанку тесный её пиджак,
выгладить где не гладко, новый создать уют:
клумбы, росточки, грядки. птички говно клюют.

(no subject)

начинаем игру, где, тождественен куче дерьма,
ты, мой маленький друг, беспрепятственно сходишь с ума.
и кривляешься вплоть до конца, и смеёшься, пока
твою чистую плоть по куску поглощает капкан.
эту боль не для всех совершенно нельзя приручить.
это круче чем секс, это даже сильней чем дрочить.
солнце брызжет из глаз и зрачок расцветает крестом,
будто всё в первый раз. будто твой наркодилер - христос.
если б только он смог - ввёл, либидо впечатав в турник,
в воспалившийся мозг концентрат ежедневной херни,
чтоб взорвался хребет. чтоб, трезвея, сгорать от стыда,
выть, и клясться себе в сотый раз не любить. никогда.